Программа материализации вымышленного состояния “Мне хуже всех”

Краткая аннотация

Документ фиксирует последовательный процесс утраты прямого восприятия реальности и формирования самоподдерживающейся системы боли, контроля и бегства. Через уровни 1–8 описывается, как первичный отказ видеть и воспринимать жизненное пространство приводит к созданию вымышленной, псевдоуправляемой реальности, усилению боли, виктимизации, агрессии и стремлению уничтожить всё неуправляемое. Центральным механизмом выступает призма восприятия «у меня хуже», превращающая любое соприкосновение с внешним миром в боль. В Центральной точке проявляется разоблачение ключевых фиксаций — роли жертвы и страха пустоты — как поддерживаемых идей, не имеющих прямой опоры в реальности.

2021_09_14

Приказываю себе проявить позицию, которую я занимаю.

Я чувствую себя глубоко неудовлетворённой. Это не неудовлетворённость увиденным или рассмотренным, а абстрактное, фоновое чувство неудовлетворённости, словно бездонная бочка. Это переживается как внутреннее «что же всё никак», как устойчивое состояние, а не конкретная неудача. Это чувство воспринимается как вектор — движущая сила, которую можно приложить к чему угодно: к попытке уничтожить боль, к достижению цели, к желанию изменений или даже к падению ещё ниже. Оно звучит одинаково: что же всё никак не делается, не отваливается, не проходит.
В этом месте я ясно фиксирую позицию, которую сейчас занимаю. Это позиция жертвы — жертвы боли. Иного названия здесь не возникает.
Приказываю себе прояснить все идеи и установки из этой позиции.
Из этой позиции проявляется жёсткая фиксация. Основная идея — противоположность управлению: от меня ничего не зависит. По-настоящему ничего не зависит. Идея о том, что я могу чем-то управлять, переживается как полностью искусственная. Я будто бы не управляю своей жизнью и в целом отказалась от управления. При этом я даже не помню, как именно это произошло.
В какой-то момент я останавливаю себя и задаю вопрос: насколько то, что я сейчас говорю, соответствует реальности, а насколько — лишь ощущению, которое я испытываю в данный момент. Я замечаю, что это очень слабо соответствует реальности. Возникает осознание, что включился своего рода «бредогенератор», и я начала просто транслировать его содержимое без проверки и размышления. Я ловлю себя на этом.
Я вспоминаю недавний эпизод: я рассуждала о том, что якобы постоянно под кого-то подстраиваюсь, а затем остановилась и честно спросила себя — я действительно под кого-нибудь подстраиваюсь? Ответ оказался отрицательным. Для меня подстройка — это осознанное действие, когда я понимаю необходимость и сознательно это делаю в конкретных обстоятельствах. Автоматической подстройки у меня нет. Я замечаю, что приняла за истину произвольную мысль из своей головы.
Я снова ловлю себя на том же механизме: есть боль — и под неё мгновенно запускается производство объяснений, которым я начинаю верить. Я буквально замечаю, как на короткое время поверила в несуществующую картину. При этом становится ясно, что понятие «управлять жизнью» само по себе расплывчато. Чем-то я управляю, чем-то нет, и утверждение о тотальной неуправляемости оказывается слабым и неточным.
Здесь скорее происходит не отказ от управления, а отключение — я как будто отрубилась и начала просто отрабатывать программу. В момент этого осознавания я замечаю, что боль, которая только что была, ушла.
Появляется важное различение: это не имплант и не внешнее внедрение. Это моё состояние. Это моя позиция. А позиция всегда является пространством. И уже внутри этого пространства возможно дальнейшее проваливание на более низкий уровень, где начинают формироваться новые позиции и выполняться соответствующие процессы. Это пространство может даже становиться ловушкой, «рассадником» для последующих структур, но само по себе оно не является имплантом.
Когда я продолжаю движение вниз по уровням, передо мной разворачивается всё больше. Кажется, что я попала в нечто серьёзное, насыщенное, но при дальнейшем спуске обнаруживается ещё больший объём и ещё более широкое пространство.

Приказываю себе найти и проявить пространство своей личности.

Эмоция, первая мысль — «вот это задача». Возникает ощущение трудности, ощущение необходимости преодоления, как будто сразу обозначается нечто чрезмерное, требующее усилия, к которому я заранее не готова.

Уровень 1
Чувство тревожного испуга. Полная неизвестность того, что будет дальше. Состояние растерянности и обеспокоенности. Страх ощущается даже физически, он буквально фиксируется в теле. Я становлюсь неподвижной вместе с этим страхом, словно он меня останавливает. Возникает парализованность, ощущение полной обездвиженности. Я не знаю, куда двигаться — ни вперёд, ни назад. Возникает ощущение отказа от понимания, причём это не просто непонимание, а именно отказ соображать. Я нахожусь в состоянии настолько глубокого ступора, что перестаю видеть. Это похоже на состояние, в котором я застываю в пустоте.
Возникает ощущение отсутствия какой-либо реальной информации, на основании которой можно было бы видеть и ориентироваться. Теоретически я могла бы что-то делать, но отсутствует понимание того, что происходит. Я не вижу происходящего. Ощущение странной отключённости, как будто нет даже возможности отодвинуть некую ширму и заглянуть за неё.
При этом отсутствует не только восприятие себя, но и восприятие окружающего контекста. Это не искажение контекста, а его полное отсутствие. В этой точке я отказываюсь напрямую воспринимать окружающий контекст. Кто, что, где — эти категории не работают. Есть ощущение, что существую только я, и больше ничего. Что-то, вероятно, существует, но я этого не знаю. При этом я знаю, что «что-то есть». Я знаю, что контекст существует, что пространство существует, и я чувствую его существование, но не имею к нему доступа.
Возникает ощущение, что я нахожусь в капсуле. Моё жизненное пространство ощущается как будто выхолощенным. Состояние действительно потерянное. Я не вижу, а значит не формирую намерения относительно окружающего пространства и контекста. Возникает зацикленность на взаимоотношениях с самой собой — со своей головой, со своим умом, потому что это единственная воспринимаемая зона. Это чувство потерянности от невосприятия пространства, от которого я сбегаю, заворачивая внимание внутрь.
Я буквально вцепляюсь вниманием в свои чувства, свои боли, свои мысли, фантазии, тело. Но это внутреннее сосредоточение — не решение, а способ не сталкиваться с тем, что я ничего не вижу и что я потеряна. Возникает образ плотного снега, который идёт настолько густо, что через него ничего не видно. Пространство при этом большое и реальное, но я его не воспринимаю. Я продолжаю двигаться, как в коконе, как слепая. Возникает ощущение, что именно в таком состоянии я и живу, подвисая на каждом слове, как будто всё — чистый лист. Что там, кто там, что и зачем — я предпочитаю даже не задумываться об этом, чтобы не сталкиваться с болью.
Я не воспринимаю своё жизненное пространство. Боль от этого невосприятия настолько сильна, что для простоты я обозначаю это пространство как пустоту, а себя — как точку, в которой «что-то есть». Себя — как тело и как ум. Здесь я буду строить мир, а там — я ничего не знаю и не понимаю. Я знаю, что что-то существует, но отказываюсь смотреть. В этом состоянии я ничего, кроме себя, не вижу.
Возникает ощущение трансового отсутствия восприятия. Словно в каком-то эпизоде я настолько столкнулась с шоком, что полностью перестала воспринимать происходящее. Я приняла решение: раз я не понимаю, значит не хочу и не буду воспринимать. И теперь я буду воспринимать и понимать только внутри себя. Формируется выраженный эгоцентризм. Боль того, что я не вижу, и решение не смотреть. Я не пытаюсь смотреть никуда, кроме себя.
ЦИ
Фактически я принимаю решение, что здесь ничего нет. Моё жизненное пространство, мой мир — это открытый вакуум, космос, идея «здесь ничего нет». Эта идея бьёт болью напрямую. «Тут ничего нет» — и из этого возникает ощущение тотального одиночества. Ничего нет, никого нет. Даже боль здесь — это боль того, что не к чему присоединиться. Состояние похоже на состояние космонавта в открытом космосе. Реальная боль этой точки — боль тотального одиночества. Я отказалась воспринимать всех. Для меня здесь ничего нет. Поэтому единственным решением становится строительство миров внутри себя.
Формируется устойчивая фиксация на внутреннем пространстве при одновременном отказе от восприятия внешнего контекста. Жизненное пространство переживается как пустота, а любое взаимодействие с реальностью заменяется внутренними конструкциями, фантазиями и умственными мирами. Боль тотального одиночества становится фоном существования и одновременно оправданием отказа смотреть, воспринимать и быть в контакте с тем, что находится за пределами внутреннего кокона.

Уровень 2
Ощущение мощной зацикленности на себе, как идеи фикс, как одержимости. Это состояние проявляется именно как создание вымышленного мира. Из первой точки, поскольку я не воспринимаю реальность напрямую, возникает решение: необходимо создать для себя максимальный комфорт. Этот комфорт я пытаюсь выстроить при помощи пресловутых «других».
Из людей, с которыми я волею или неволею объединена физически, я отказываюсь воспринимать их как живых, как нечто реальное, как таких же, как я. Я отказываюсь воспринимать людей как существующих. Они для меня как будто несуществующие, почти как мёртвые. Формируется специфичное умозрительное восприятие контекста. Эти люди всё равно «лезут» в моё поле зрения, они ходят вокруг, присутствуют, и из этого псевдовоображаемого контекста необходимо построить идеальный «домик». Это состояние жёстко зафиксировано во мне.
По-настоящему никого и ничего нет. Всё переживается как некое «кино», в котором я должна максимально хорошо сыграть придуманную мною роль. Как будто я одна живая, а всё и все остальные — это картинки и декорации. Существуют определённые условия взаимодействия с этими декоративными образами и декоративным контекстом, и мне необходимо максимально хорошо подстроиться под эти условия. Это переживается как крайне болезненное состояние. Страх реальности здесь даже сильнее, чем на первом уровне. Страха становится больше, особенно перед неизвестным и непониманием.
Мне как будто надлежит подстроиться под нечто существующее, но одновременно несуществующее. В моём восприятии оно не настоящее. При этом это «ненастоящее» обладает намерениями, оно периодически причиняет боль. Это очень болезненное ощущение. Это ненастоящее должно быть прогнозируемым, но, напротив, оно оказывается непредсказуемым, и именно это делает боль особенно острой. Я постоянно нахожусь в напряжении.
Здесь возникает идея фикс о том, что всё это должно управляться. Этот вымышленный мир должен быть управляемым. Он должен жить по моим правилам. Он должен существовать для меня. Но он не живёт так. Это моё «кино», и я здесь одна. Однако одновременно присутствует сильная боль от того, что то, что должно управляться, не поддаётся управлению.
Существую я и существует некое «кино» из других людей, в котором не должно быть мне больно, в котором я должна иметь возможность переключать каналы и управлять сюжетом. Но оно не управляется. А должно. В этой точке возникает ощущение, что «разрывает голову». Постоянно присутствует мысль «должно». Я — это зафиксированный страх перед миром. Всё должно быть мною управляемым: вся моя жизнь, все люди.
Вторая ключевая идея — это сильный страх неуправляемости. Я не готова под них подстраиваться, под этот «неуправляемый» мир. Я постоянно вижу дестабилизацию. Я не готова адаптироваться. Оно должно управляться. Я как ребёнок топаю ножкой: «должно управляться». Поэтому мне страшно и больно. Возникает детская реакция ужаса и непонимания. Это переживается как инфантильная фиксация.
Это должно быть мною управляемо. Это означает, что меня должны все любить, что все должны делать то, о чём я прошу, играть со мной. Это очень детская, почти детсадовская фиксация. Всё должно быть по-моему.
Поскольку я не воспринимаю этот мир, поскольку в моей голове сформирована идея, что этот мир «для меня», что это моё кино из окружающих людей, что они — декорации моей жизни, то и требования к этому миру соответствующие. Это моё кино, здесь я режиссёр. Любое воздействие, приходящее из реального мира, которое я не спрогнозировала и которое не соответствует моему представлению об этом «кино», ранит меня. Я буквально ранюсь об это несоответствие. Возникает страх и стремление всё это объяснять, рационализировать, «глючить».
Я начинаю объяснять: «я так поступила потому что…», и с помощью этих умственных объяснений снова встраиваю выпавших людей в своё кино, подгоняю их роли в своей голове, редактирую их как роли героев или злодеев. Возникает ощущение, что я на реальный мир набросила искусственную конструкцию, в которую постоянно пытаюсь всё втиснуть.
ЦИ
Ужас того, что что-то радикально расходится с моей картиной мира. Глубинный человеческий ужас того, что что-то всерьёз выйдет из-под моего управления. Мелкие расхождения ещё можно объяснить, подправить человека, отрихтовать его роль — как роль героя, так и роль злодея. Но если что-то полностью выбивается из колеи, возникает страх, что я не смогу обратно собрать эту картину мира.
Этот страх связан с невозможностью вернуться в исходную боль «я не вижу». Я одержимо поддерживаю свою клиническую картину мира, чтобы не осознавать и не признавать, что на самом деле я просто не воспринимаю реальность.
Формируется устойчивая потребность в тотальном контроле и управляемости окружающего мира, при одновременном отрицании его реальности. Любое несоответствие между вымышленной картиной и фактическим происходящим переживается как угроза и причиняет боль. Усиливается инфантильная фиксация, страх неуправляемости и зависимость от внутренних умственных конструкций, которые используются для поддержания иллюзии контроля и избегания прямого восприятия реальности.

Уровень 3
Ощущение, что всё становится чрезмерно сложным. Возникает переживание, что ранее я поддерживала эту шизофреническую картину мира, а здесь перестаю её удерживать, словно мне больше не хватает ресурса. Появляется стремление сбросить это состояние, перестать находиться в постоянном напряжении. Возникает желание просто отключиться. Становится трудно думать, трудно удерживать что-либо в голове, трудно сохранять ментальную собранность.
Появляется ощущение бездонности и импульс «не задумываться». Куда несёт — неважно, что происходит — не смотреть. Само отсутствие размышлений переживается как освобождение. Сам процесс думать, соображать и понимать начинает восприниматься как чрезмерная нагрузка. Возникает устойчивая идея: мне трудно быть во включённости, трудно всё осмыслять, трудно поддерживать внимание и контроль. Хочется выключиться, перестать о чём-либо думать, отпустить всё и позволить происходящему течь само по себе.
Формируется стремление к ментальному самоотстранению. Возникает выраженная головная усталость и одержимость состоянием «ни о чём не думать». При этом отказ направлен прежде всего на внешнюю реальность. Возникает желание перестать прогнозировать, перестать контролировать, перестать поддерживать происходящее. Перестать думать и воспринимать вообще. Если на втором уровне ещё сохранялось чёткое осознание «это моё кино», где всё должно происходить определённым образом и управляться, то здесь возникает желание перестать ведать, что я вообще делаю. Отпустить всё на самотёк, отключиться от восприятия.
Любое соприкосновение с реальностью начинает восприниматься как боль, прежде всего потому, что это требует принятия, осмысления и выстраивания, а я этого не хочу. Я не хочу ничего никуда встраивать, не хочу вообще участвовать. Основное состояние — тотальное стремление отключить мышление. Возникает импульс буквально «выключить голову», избавиться от мозгов. Любое сознательно направленное мышление вызывает резкое отторжение. Смысл как категория отвергается полностью. Возникает истерическое внутреннее «нет».
Я предпочитаю находиться в состоянии отключки. Это мощнейшее стремление к ментальному обрыву, к максимальному выключению восприятия всего, что может прийти как из внешней, так и из внутренней реальности. Формируется одержимое стремление к отключению восприятия. Любая мысль, едва появившись, сразу воспринимается как избыточная нагрузка и вызывает усталость. Возникает желание избавиться от неё полностью, не думать о ней вообще, чтобы в мою жизнь не проникало ничего лишнего.
Я ощущаю крайнюю истощённость, усталость от постоянного думания, от необходимости придумывать и удерживать конструкции. Возникает переживание полного отсутствия ресурса для поддержания этой шизофренической картины и вообще для какого-либо волевого управления. По сути, я отказываюсь управлять своей «шизой». Если на втором уровне управление ещё сохраняло осмысленность, пусть и искажённую, то здесь происходит отказ от любой осмысленности, от любого обдумывания и от любого восприятия того, что происходит у меня в голове. Формируется тотальный отказ воспринимать собственный ментальный мир вообще.
ЦИ
На этом уровне я полностью отказываюсь управлять собой. Я отказываюсь воспринимать, какие процессы во мне происходят. Это не просто отказ, а активное сопротивление восприятию. Любая попытка со стороны или изнутри заставить меня что-либо воспринять встречает жёсткое внутреннее сопротивление и отторжение.
Формируется устойчивая стратегия ментального выключения как способа избежать боли, связанной с осмыслением и восприятием реальности. Отказ от управления, мышления и самонаблюдения приводит к утрате контакта не только с внешним миром, но и с собственными внутренними процессами. Отключение становится основным механизмом защиты, заменяющим контроль, понимание и участие в происходящем.

Уровень 4
Возникает ощущение, что я вообще перестаю воспринимать себя каким-либо образом. Телесные ощущения в области солнечного сплетения, которые присутствуют по всему пространству с момента приказа на проявление, здесь становятся особенно интенсивными и чувствительными. Появляется отчётливое ощущение боли, как будто внутри меня всё буквально сигналит этой болью. Любое, даже минимальное соприкосновение с чем бы то ни было мгновенно вызывает болевую реакцию, и эту боль я сразу же начинаю разгонять и раздувать. Не имеет значения, что именно происходит и что я делаю — сам процесс переживается так, будто при малейшем прикосновении возникает резкая, чрезмерная реакция.
В этой точке формируется гиперчувствительность ко всему подряд, к любым, даже незначительным раздражителям. Складывается ощущение, что именно здесь закладывается сама фиксация, сама базовая идея «боль, боль, боль». Это уже не дискомфорт, а именно боль от того, что я чувствую то, что не выбирала чувствовать. Моё «кино» по-прежнему остаётся моим «кино», но теперь оно окончательно переезжает внутрь меня. Одержимая идея управления собой начинает звучать как категорическое требование: «боли быть не должно».
Я должна управлять собой в том смысле, что и я сама теперь становлюсь таким же «живым кино». Я отказалась воспринимать процессы, которые происходили на третьем уровне, отказалась воспринимать свой ментальный мир и приняла решение пустить всё на самотёк, сдаться в тех вопросах, где ещё была возможность что-то реально рассмотреть и распознать. Здесь же, в полностью отпущенном потоке работающих программ и процессов, в непрерывно текущем и неконтролируемом внутреннем движении, я одновременно должна не сталкиваться ни с чем.
С одной стороны, возникает гиперреактивность на любое проявление боли, потому что сохраняется идея, что боли здесь быть не должно вообще. Любая боль немедленно драматизируется на основе этой идеи. С другой стороны, боль присутствует постоянно и в большом объёме. Возникает ощущение, что в моей голове, в моём жизненном пространстве постоянно сталкиваются какие-то шары или слои, которые бьются друг о друга, при этом я всего этого не вижу и не воспринимаю. Боль переживается как возникающая будто из ниоткуда, в момент столкновения этих ментальных пластов.
При этом присутствует радикальная враждебность к боли. Это не стремление к созданию «идеального солдата», а именно недоумение и возмущение тем, откуда вообще берётся эта боль. Я ведь отказалась воспринимать, отказалась чувствовать именно для того, чтобы боли не было. Но она есть. Я не воспринимаю, откуда она возникает, у меня нет никакого доступа к её источнику, потому что я отказалась от восприятия всего этого.
Боль здесь как будто создаётся сама из идеи, что боли быть не должно. Вместо того чтобы посмотреть на боль — что это, где она возникает и как именно проявляется, — я автоматически начинаю с ней бороться и подавлять её. Восприятие полностью отключено, а задача сводится исключительно к подавлению боли. Я реагирую болью на сам факт того, что что-то «не так», на само наличие боли. Возникает состояние отчаяния и растерянности. Эти состояния множатся, как рой, их становится слишком много, и мне больно от того, что я не могу с этим справиться.
Здесь происходит именно накачка болью. Основная боль — это неуправляемость. Множество различных болевых состояний поднимаются одновременно, и я уже ничем этим не управляю. Возникает ожесточённое отношение к боли в этой точке. Мне не должно быть больно ни при каких обстоятельствах. Формируется стремление любой ценой подавить, заглушить, устранить боль, появляется множество способов и стратегий «освобождения» от неё и борьбы с ней. Всё это сопровождается состоянием тотального непонимания, близкого к замешательству.
Постоянно возникает вопрос: откуда всё это берётся, если я отказалась это чувствовать и воспринимать? Почему эта боль всё равно возникает? Пространство целиком пронизано шизофренической идеей о том, что боли быть не должно. Она срабатывает снова и снова. При этом усиливается желание понять, объяснить, проконтролировать происходящее, потому что иначе становится откровенно страшно. Я должна придумать объяснение, хотя бы рациональное, происхождению всей этой боли.
Одной из специфических мотиваций становится стремление не чувствовать себя «ненормальной», не сталкиваться со своей искажённостью. Возникает желание полностью потерять контакт со своей внутренней реальностью, со своими внутренними искажениями. Где-то здесь появляется идея объявить себя идеальным человеком без боли, всё в себе замуровать и предъявлять образ идеальности. Но боль постоянно разоблачает это, и я не хочу её чувствовать, поэтому снова и снова должна с ней справляться. Возникает истерическое метание при каждом новом проявлении боли и повторяющийся вопрос: почему так больно и почему эта боль не отпускает.
Формируется устойчивая фиксация на идее полного отсутствия боли при одновременном тотальном отказе от восприятия её источников. Боль становится самоподдерживающимся процессом, возникающим из сопротивления восприятию и попыток подавления. Усиливается разрыв контакта с внутренней реальностью, нарастает чувство неуправляемости и страх, который поддерживает бесконечную борьбу с болью вместо её осознавания.

ЦИ
Я должна себя победить. Потерять контакт с внутренней реальностью. Перестать себя видеть, чувствовать и понимать — кто я, что я делаю, какие процессы выполняю. Стать для себя недоступной. Подменить всё реальное — собственные процессы, состояния, движения — на искажённые, наглюченные объяснения. Реальные вещи заменить умственными конструкциями и ложными интерпретациями.
Для этого необходимо постоянно подавлять боль, уничтожать её, стирать любые следы, которые могли бы вернуть меня к прямому восприятию себя и происходящего. Боль становится тем, что нужно не увидеть и не понять, а любой ценой устранить, чтобы сохранить разрыв с внутренней реальностью и не сталкиваться с тем, что на самом деле происходит.

Уровень 5
Возникает тошнотворное чувство, будто всё идёт не так. Ощущение какого-то провала, при этом я не вижу, кто и куда именно провалился. Присутствует переживание тотального поражения, причём на уровне прямого чувства. Остаётся одна сплошная боль — боль тотального поражения. Хочется плакать, страдать, возникает ощущение, что ничего уже нельзя сделать. Я дошла до предела. Появляется выраженный запрос о помощи и ощущение, что я сама с собой не справилась.
Я долго создавалa боль вокруг своей «искажённости», затем долго с ней боролась и в итоге проиграла эту борьбу. Всё это переживается как абсолютно умственная игра, как полностью умственный процесс. Моя личность оказывается выстроенной вокруг умственных конструкций и попыток управления ими. В этой точке остаётся боль поражения, боль от того, что я ничего не могу с собой сделать, и боль от невозможности управлять собой. Я давно отказалась от управления другими и так же давно отказалась от управления собой. Ни из других, ни из себя я больше не могу сделать то, что, как мне кажется, необходимо.
Это позиция проигравшего кукловода. Формируется сильный, отчаянный запрос: «помогите мне». Возникает ощущение, что я не знаю, как жить, и мне срочно нужны ориентиры. В этой точке я словно выхожу из своей прежней болезненной конструкции, в которой всё проиграно, всё рассыпалось, и я больше ничем и никем не управляю. Я не справилась с собой, не справилась с происходящим и ощущаю себя полностью разрушенной, разрозненной, лишённой опоры.
Появляется отчаянная готовность: дайте мне хоть какие-то ориентиры, и я пойду за вами. Возникает готовность следовать за любыми идеями, вплоть до готовности стать адептом жёсткой системы, лишь бы мне дали направление, флаг, набор правил и новые способы существования. Я начинаю искать помощь, руководство и спасение от боли поражения. В первую очередь я ищу у других спасение именно от этой боли.
На этом уровне появляется попытка отыграться через ещё более низкие механизмы. Именно здесь я начинаю формировать болезни как объективный фактор, как повод для того, чтобы мне должны были помогать. Это становится способом принуждения себя и других к помощи. Возникает сильная виктимизация боли и стремление сделать боль максимально объективной и видимой для окружающих, чтобы к ней отнеслись всерьёз, чтобы ко мне и моим запросам отнеслись серьёзно.
Мне важно, чтобы мир увидел мою боль, занялся мной, спасал меня, лечил меня. При этом в основе снова работает та же идея: «я должна». Я фактически должна создать из себя идеального, управляемого объекта. В точке поражения закладывается идея собственной «успешности» как слуги — послушной, удобной, готовой прислуживать. Формируется идея собственной вторичности, «шестерочности». Идея того, что как личность я проиграла, как автономный «аватар» проиграла.
Возникает требование: дайте мне другой «глобус», другие ориентиры. Я отказываюсь от себя и готова полностью перестроить себя. Я перестану быть собой, пойду за чужими идеями, идеалами и ориентирами, создам новую себя, и тогда мне станет хорошо. Это переживается как своего рода «крестовый поход» против самой себя. Возникает стремление доуничтожить остатки прежней личности и прежнего восприятия, полностью стереть их и превратиться в новую, идеальную версию себя.
Здесь появляется идея, что теперь всё должно быть без проблем, всё должно идти гладко и по накатанной. Стоит лишь принять чужие идеи — и всё сразу наладится, я стану тем, кем должна быть. Параллельно возникает идея, что все вокруг обязаны мне помогать. Формируется ощущение собственной сверхценности и ожидание, что другие будут вести себя так, как мне нужно, помогать так, как мне нужно. При этом от них требуется не поддержать мою реальность, а помочь мне окончательно отказаться от себя и заменить себя на новую, наглюченную, «идеальную» личность. Решение о том, какой мне быть, фактически передаётся вовне.
ЦИ
Отказ от реальной личности и бегство от боли поражения. На этом уровне я считаю свою прежнюю личность проигранной и последовательно уничтожаю остатки восприятия проигравшей себя. Я замещаю себя образом идеальной, сильной, успешной, но при этом послушной, вторичной и максимально неживой конструкции. Это точка «Б» — пространство, в которое я, по этой логике, должна попасть.

Уровень 6
Возникает установка: я не хочу ничего «плохого». Формируется жёсткая парадигма «плохое — хорошее». Всё, что я обозначаю как плохое, должно быть помечено, вычеркнуто и уничтожено. Всё, что я называю хорошим, напротив, необходимо раздуть, выставить напоказ, усилить в своём и в чужом внимании. Этим я занимаюсь регулярно. Я целенаправленно выставляю «хорошее» в поле внимания — как своё собственное, так и чужое.
На этом уровне я пытаюсь восстановить управление миром уже более примитивным способом. У меня сохраняется бредовая идея, что этот мир управляем, раз он не настоящий, раз он принадлежит мне. Здесь я пытаюсь создать себе «хороший аватар» — не живой, а социально корректный, соответствующий общим правилам и массовым установкам. Я опираюсь на коллективные шаблоны: богатые управляют миром, красивые и успешные собирают взгляды, вызывают уважение и влияние. Добавляются философские конструкции о том, как имитировать доброту, оставаясь при этом защищённой от обмана.
Всё это является попыткой управления миром из истощённого ресурса. Это опора на стереотип успешного человека как инструмента контроля. Восхищение становится способом управления, превосходство — способом управления, влияние — способом управления. Формируется идея, что я должна в первую очередь устраивать себя, нравиться себе, и тогда автоматически стану нравиться всем остальным, буду вызывать восхищение и управлять вниманием.
Всё, что мне в себе не нравится, всё, что я обозначаю как плохое, все слабости, любые проявления живого, не соответствующие моему идеальному представлению о том, как всё должно быть, подлежат уничтожению. Это приобретает форму одержимости. Уничтожить в себе всё «плохое» означает уничтожить всё живое, всё спонтанное, всё неуправляемое. Здесь по-прежнему работает идея, что боли быть не должно вообще.
Возникает крайняя жёсткость по отношению к себе. Любую боль необходимо мгновенно устранить. Появляется боль от того, что я не могу уничтожить боль, боль от того, что моё влияние на других не срабатывает, боль от неуправляемости. Поднимаются гнев, ревность и агрессия как реакция на невозможность полностью контролировать происходящее.
ЦИ
Морально уничтожить этот неуправляемый мир. Подавить всё неуправляемое. Подавить всё, что мне не подчиняется, всё, что выходит за пределы моего представления о том, как оно должно работать. Это жёсткие, непрерывные процессы подавления, которые я постоянно выполняю, направляя их и вовне, и на саму себя.

Уровень 7
Состояние полного «я не знаю, что делать». Переживание тотального бессилия. Бессильный виток поражения по отношению к себе. Возникает бессильная злость. Я не могу успокоиться. Здесь присутствует боль. Я не могу себя подавить. Я не могу отключиться. Возникает агрессивный импульс — желание причинить разрушение, потому что кажется, что тогда станет легче. В первую очередь эта агрессия направлена на меня саму.
Возникает мучительный вопрос: почему я не могу себя уничтожить? Почему я не могу отключиться? Почему я не могу упасть ниже, покинуть это пространство? Здесь присутствует боль от невозможности «провалиться вниз». Я хочу полностью отключиться от всего, но не могу. Мне больно от того, что я не могу этого сделать. Возникает желание кричать от отчаяния, потому что невозможность отключиться становится невыносимой.
Появляется острое стремление полностью перестать чувствовать. Способность чувствовать начинает восприниматься как враг. Возникает ненависть к собственной чувствительности. Боль становится центральным фоном. Появляется изматывающий внутренний вопрос: сколько ещё это будет продолжаться, почему эта боль вообще существует, почему она не прекращается. Возникает ощущение крайней усталости от происходящего и равнодушие к направлению разрушения — важно лишь избавиться от способности чувствовать.
Это состояние переживается как тотальное проживание боли. Возникают навязчивые вопросы: как перестать чувствовать, как полностью отключиться от всего, как окончательно «вырубить» себя. Как на ровном месте создавать ещё больше боли, чтобы довести процесс до полного обрыва. Мир переживается как неуправляемый, боль — как неуправляемая. Возникает навязчивая идея отключения любой ценой.
Все мысли вращаются вокруг идеи, что мир неуправляем, а должен быть управляем. Это хроническая идея. Я должна им управлять. Всё должно быть управляемым. Формируется установка: если не можешь управлять — уничтожь. Уничтожь, чтобы этого не было. Вырубить восприятие. Устранить саму возможность восприятия.
На этом уровне я фактически возвращаюсь к логике второго уровня, но на более глубоком витке. Тогда я вырубила восприятие внешнего мира, реального окружения, реального контекста и реальной жизни в пространстве. Здесь я пытаюсь вырубить уже всё целиком — саму способность воспринимать. Я прокручиваю эту программу по спирали, уходя на всё более низкий уровень.
ЦИ
Уничтожить то, чем невозможно управлять. Если невозможно уничтожить, это приводит к невыносимой боли. Центральная идея — боль от невозможности уничтожить что-либо, будь то в себе или во внешнем мире.

Уровень 8
Здесь меня отпускает та внутренняя истерическая боль, которая присутствовала на предыдущих уровнях и проявлялась не во всех точках. В этом состоянии становится заметно спокойнее. В области под горлом остаётся неприятное, сжатое ощущение, но в целом появляется иное качество переживания. Возникает чувство, что так жить дальше невозможно. Это не всплеск, не аффект, а скорее спокойное, оформляющееся решение, как будто происходит фиксация некой ключевой точки, ещё более глубокой.
Это решение трудно сразу сформулировать словами, но постепенно оно проясняется. Оно не про физическую смерть. Оно про уничтожение всего пространства как такового. Именно так это приходит в формулировке — уничтожение пространства. Здесь нет драматического надрыва, нет истерики. Это спокойное ощущение «game over», как если бы игрок вышел из игры. Возникает переживание перехода — словно движение из более ресурсного состояния в менее ресурсное, но без сопротивления, без паники.
Формируется спокойное решение на уничтожение пространства. Я здесь больше не буду. Я буду там. При этом ощущается, что ресурс ещё остаётся. Этот ресурс используется для того, чтобы сдать ещё одну псевдоуправляемую историю, создать ещё одну конструкцию, которая будет имитировать управление. Всё это переживается как воронка, которая постоянно крутится: от большего к меньшему, от большего к меньшему, от большего к меньшему, с последовательным сжатием и уменьшением пространства.

Центральная точка (ЦТ)
Возникает отчётливое ощущение, что мне постоянно хочется что-то придумать, лишь бы не смотреть. Речь идёт именно о текущем состоянии: придумать что угодно, только бы не оставаться в прямом восприятии. Внимание начинает рассеиваться. Я прямо сейчас наблюдаю, что чувствую и что проявляется, и вижу, как внимание не удерживается, ускользает. Возникает мощное стремление здесь не быть, не находиться в этом пространстве. Это стремление имеет почти телесное качество — как сжатие под горлом, как желание срочно уйти.
Это стремление универсально: из любой точки. Куда бы я ни попыталась направить внимание, куда бы ни посмотрела, везде возникает боль. Причём важно уточнить: дело не в том, что «там плохо», а в том, что при остановке внимания я мгновенно создаю боль у себя в голове. Стоит лишь зафиксировать внимание на любой точке реальности — и сразу появляется болевая реакция в груди. Здесь явно реализуется идея «жить болью».
При этом на данном этапе ещё сохраняется способность перемещать внимание по своему жизненному пространству. Это не та тотальная отключка, как на первом уровне, где всё закрыто и видна только я сама. Здесь есть ощущение, что я могу вниманием ходить по пространству, смотреть на людей, на контекст, на внешнюю реальность. Но в каждой точке, где внимание останавливается, возникает боль.
В первую очередь эта боль имеет характер зависти, но не в простом смысле «у них лучше». Скорее это боль формулы «у меня хуже». Это неприятное, тяжёлое осознание, которое проявляется независимо от конкретных обстоятельств. Где бы я ни остановила внимание — на людях, на ситуациях, на внешнем мире — мгновенно появляется ощущение, что у меня хуже, что со мной что-то не так по сравнению с тем, что я вижу.
Важно, что здесь нет устойчивой идеи «они лучше». Наоборот, я ясно вижу, что дело не в том, что у них лучше, а в том, что у меня хуже. Это принципиальная разница. Я обнаруживаю в себе почти автоматическую способность найти, создать и зафиксировать любую точку, в которой у меня хуже или плохо. Даже в самых нейтральных, случайных образах это немедленно находится.
Эта фиксация «у меня хуже» оказывается ключевой. Именно с ней связано отключение восприятия контекста на первом уровне. Потому что если я не буду видеть своё жизненное пространство, не буду видеть никакую реальность, то исчезнет и точка сравнения. Не будет того, относительно чего у меня хуже. Обнуление восприятия становится способом сбежать от боли «у меня хуже».
При этом важно, что формула звучит именно так — не «я хуже», а «у меня хуже». Это максимально точная формулировка. Я могу смотреть на компании людей, на изображения, на социальные пространства, и каждый раз автоматически создаётся ощущение, что у меня хуже, что мне чего-то не хватает, что я в дефиците. Это и есть та центральная фиксация, вокруг которой выстраивается всё последующее движение.

Парадигма «У меня хуже всех»
Парадигма «у меня хуже» проявляется с предельной чёткостью. Это не размытое ощущение, а устойчивая, навязчивая фиксация, которая доходит до абсурда. Я постоянно нахожу подтверждения этой идеи. Достаточно один раз убедить себя, что у меня хуже, — и дальше я начинаю автоматически находить всё новые и новые доказательства. У меня хуже здоровье, хуже личная жизнь, хуже финансовое положение. Я буквально проживаю это как непрерывное «хуже, хуже, хуже».
Если указать ещё глубже, появляется идея, что у меня хуже характер, и это вызывает особенно сильную боль. Можно дойти до сравнений такого уровня, где у других — добрые, хорошие люди, а я воспринимаю себя как нечто неполноценное, обесцененное. Здесь уже звучит не просто «у меня хуже», а «меня хуже» — хуже характер, хуже мышление, хуже внутреннее устройство. Эта идея становится универсальной рамкой, через которую я связываю свою боль с внешним миром.
Фактически я завязываю свою боль на внешнее через эту идею. Если я не буду видеть других, если я не буду воспринимать внешний контекст, то я не буду чувствовать эту боль. Отсюда и возникает решение об отключении от реальности, об отказе от прямого восприятия. Я не отказываюсь видеть реальность полностью — она мне всё ещё нужна, — но я ухожу в искажённое, шизоидное размышление, где весь внешний мир как будто существует исключительно по отношению ко мне и для подтверждения этой центральной идеи.
Парадигма «у меня хуже» становится полноценной призмой восприятия. Это не отдельная мысль, а именно призма, через которую я смотрю на всё. На что бы я ни посмотрела, везде возникает одно и то же: «у меня хуже». Эта призма накладывается на любые сферы — достижения, отношения, социальное положение, окружение. Причём она работает независимо от реальных фактов и обстоятельств. Она не зависит от того, что есть на самом деле.
Я начинаю осознавать, что для меня это крайне болезненно. Потому что в рамках этой призмы получается, что у меня тотально всё хуже. Куда бы я ни посмотрела, везде я оказываюсь в позиции «самого плохого положения». Самые плохие достижения, самые плохие возможности, самое плохое место в мире. В собственных глазах я оказываюсь на самом дне, независимо от того, куда реально двигаюсь и каких результатов достигаю.
При этом особенно важно, что эта схема не меняется от внешних изменений. Не имеет значения, в каком кругу я нахожусь, куда поднимаюсь, с кем взаимодействую. Эта призма продолжает работать. Это полностью автономный механизм, не связанный с реальностью. Это чистая призма восприятия.
В какой-то момент до меня внезапно доходит, что эту призму я создала сама. Я не просто смотрю через неё, я постоянно её поддерживаю и даже под неё создаю соответствующие состояния. Всё работает как единый комплекс, как замкнутая система, которая воспроизводит сама себя.
Для меня это крайне неприятно рассматривать. Возможно, впервые за долгое время мне действительно неприятно на это смотреть, потому что здесь становится очевидно, насколько глубоко искажено само восприятие. Видеть это напрямую — тяжело. И становится понятно, почему я так долго бегала от этого рассмотрения.
Одновременно с этим появляется и другое ощущение. Несмотря на болезненность, я вижу, что это всё — часть одной и той же программы, того же самого процесса, о котором шла речь ранее. Это очередной виток спирали. Один виток, затем другой, затем следующий. Я начинаю видеть не только отдельный фрагмент, но и часть общей структуры.
Возникает ощущение, что я сейчас вижу лишь фрагмент целого, кусок более масштабного процесса. И одновременно с этим появляется странное, неоднозначное состояние. С одной стороны, что-то как будто завершилось, какой-то цикл подошёл к концу. С другой стороны, остаётся ощущение незавершённости и неопределённости — я чувствую себя неоднозначно, без ясного финала, но с уже проявившимся пониманием структуры происходящего.

Постепенно становится очевидно, что я сама заигралась в собственную игру жертвы. Причём заигралась настолько глубоко, что это уже не выглядит как реакция на реальные обстоятельства, а скорее как устойчивая, автоматически поддерживаемая роль. Если задать себе прямые вопросы — есть ли надо мной кто-то, кто реально давит, причиняет вред, лишает свободы, — ответ оказывается отрицательным. Нет ни внешнего контроля, ни реального насилия, ни объективной ситуации, в которой я была бы жертвой в прямом смысле.
Я вижу, что в мире существуют люди, которые действительно находятся в тяжёлых обстоятельствах, существуют реальные жертвы — обстоятельств, болезней, утрат. Но в моём случае это не так. И при этом я постоянно транслирую ложную историю о том, что я якобы жертва. Причём в первую очередь я транслирую её самой себе. Это не демонстрация вовне, а внутренняя, непрерывная самовнушаемая конструкция.
Я сама себе навязываю это состояние: навязываю усталость, недомогания, ощущение надлома, создаю умственную суету и бесконечные объяснения. Со временем я начинаю замечать, что периодически — даже между сессиями — ко мне приходит это осознание: по большому счёту я постоянно обманываю себя. Я прикрываюсь разными позициями, разными ролями, чтобы не оставаться в пустоте.
Постепенно проясняется, что вся эта ментальная суета служит одной цели — заполнить ощущение пустоты. Это похоже на бурлящий фонтан состояний, жертвенных, драматизированных, словно без этого нет ощущения жизни. Убери эту постоянную катавасию — и остаётся пустота. И именно она становится центральной точкой напряжения.
Здесь проявляется важная фиксация: у меня есть аксиома о пустоте. Вера в то, что если убрать все эти процессы, программы и внутренний шум, то я окажусь в некой пустоте, и эта пустота якобы будет болезненной и невыносимой. Эта вера сама по себе начинает управлять мной. Она становится несущей конструкцией, на которую опирается вся система бегства.
При внимательном рассмотрении обнаруживается, что это в первую очередь страх перед пустотой, а не сама пустота. И когда я задаю себе прямой вопрос — где именно эта пустота, чего именно я боюсь, — я не могу её обнаружить. Есть идея страха, есть образ, но нет прямого опыта. Страх существует как концепция, а не как реально воспринимаемое пространство.
Постепенно становится ясно, что я боюсь не пустоты, а надуманного сценария, который сам же и поддерживаю. Аналогично возникает страх осуждения, который при проверке оказывается не связанным с реальными событиями настоящего. Это старые, инерционные конструкции, давно не имеющие опоры в реальности.
Возникает ощущение своеобразной «сессии разоблачения». Я начинаю видеть, как множество моих страхов и состояний являются не фактами, а поддерживаемыми идеями. Страх пустоты, страх прекращения драмы, страх того, что «нечем будет жить», оказываются ментальными миражами.
Здесь снова проявляется ключевой механизм: я создаю фикс-идею, затем опускаюсь на уровень ниже, и эта идея перестаёт быть доступной для критического осмысления. Она становится аксиомой, неким «данным свыше» положением. С этого момента моя задача — не видеть эту идею, а убегать от неё, создавая всё новые пространства борьбы, заполнения и избегания.
Так формируется центральная часть личности, предназначенная для бегства от боли предыдущих уровней. Когда бегство перестаёт работать, начинается ещё более активное разрушение пространства. Пока ресурс ещё есть, я продолжаю активно уничтожать — состояния, опоры, структуры. Это движение всё ещё продолжается, и именно в этом месте становится видно, каким образом я поддерживаю этот процесс сама.

Общее резюме

Документ представляет собой последовательную фиксацию внутренних состояний и позиций сознания, развернутых по уровням (1–8) с выходом в Центральную точку, и описывает целостный процесс утраты прямого восприятия реальности, формирования компенсаторных программ и последующего самоподдерживающегося цикла боли, контроля и бегства.
Ключевая линия процесса
В основе всего движения лежит первичный отказ от восприятия реального жизненного пространства, вызванный состоянием шока, тревоги и невозможности ориентироваться. Этот отказ не оформляется как осознанное решение, а проявляется как ступор, паралич и «ослепление», после чего формируется базовая установка: не видеть, не воспринимать, не смотреть.
На этом фундаменте последовательно выстраиваются:
внутренний кокон (Уровень 1),
вымышленная, псевдоуправляемая реальность (Уровень 2),
отказ от мышления и осмысленности (Уровень 3),
гиперболизация боли при полном отключении восприятия её источников (Уровень 4),
позиция поражения и виктимизации с поиском внешнего спасителя (Уровень 5),
жёсткая моральная селекция «хорошее / плохое» и уничтожение всего живого (Уровень 6),
агрессивное бессилие и стремление уничтожить всё неуправляемое (Уровень 7),
спокойное, недраматическое решение на уничтожение пространства как такового (Уровень 8).
Центральный механизм
Центральным механизмом, объединяющим все уровни, является призма восприятия «у меня хуже».
Важно, что это не идея «я хуже», а именно «у меня хуже» — формула, через которую любое соприкосновение с внешним миром мгновенно превращается в боль. Эта призма:
не зависит от фактических обстоятельств;
автоматически воспроизводится;
используется как основание для отказа от восприятия реальности;
становится причиной сравнения, зависти, боли и последующего бегства.
Именно для избегания боли «у меня хуже» на первом уровне происходит отключение восприятия контекста, а затем — строительство сложной внутренней системы компенсаций, контроля и борьбы.
Роль жертвы и пустоты
По мере движения текста становится очевидно, что позиция жертвы не обусловлена реальными внешними обстоятельствами, а является самоподдерживаемой ролью, транслируемой в первую очередь самой себе. Эта роль служит способом:
заполнить внутреннюю пустоту;
избежать прямого контакта с отсутствием опор;
поддерживать ощущение «движения» за счёт боли и драмы.
Параллельно выявляется аксиома пустоты — вера в то, что при прекращении всех программ и внутреннего шума обнаружится невыносимая пустота. При прямом рассмотрении выясняется, что существует не сама пустота, а страх пустоты, поддерживаемый как идея и не имеющий прямого опыта.
Итоговая структура
В целом документ описывает:
замкнутый цикл бегства от боли через отказ от восприятия;
постепенное смещение от контроля мира к уничтожению мира;
подмену реальных процессов умственными конструкциями;
превращение боли в основной способ переживания жизни;
фиксацию идей, которые со временем становятся недоступными для критического осмысления и начинают работать как «аксиомы».
Финальная часть текста фиксирует момент разоблачения: осознание того, что значительная часть боли, страхов, позиций и состояний не имеет опоры в реальности и воспроизводится самой системой восприятия. При этом процесс не завершён окончательно — остаётся ресурс, остаётся движение, и остаётся видимость структуры, в рамках которой это движение продолжается.